Лето подкралось незаметно — май в этом году случился бурный, ветреный, или слепил невыносимо ярким солнцем в распахнутое окно, или срывал ставни неудержимым ветром. На улице то  было безветрие, то пыль столбом. А где-то даже снег выпал — метельный, високосный, самоизоляционный май.

И вдруг зазеленело. Поголубело небо, и воздух, наполненный запахами всходящей травы и распустившейся листвы, пахнущий южным ветром, подтвердил — лето! Лето наступило!

Вчерашний вечер с затянутыми мрачными тучами до горизонта предвещал: будет дождь. А то и гроза. Вы знаете, как пахнет пронизанный озоном воздух? Слаще нет этого запаха!  И я на ночь открыла форточку — чтобы слышать, как шелестит дождь в ветвях вербы, что растёт под самым окном. Как разбивается об оконное стекло и растекается, рассыпается десятками малюсеньких дождинок.

…О, эта музыка дождя! С детства её люблю. Под шум дождя я словно слышу треск поленьев в печи, запах бабушкиной коврижки и рисовой молочной каши, преющей в кастрюле, укутанной шерстяным платком. Запах нагревшейся свежей побелки на печи щекочет нос. И снова слышу бабушкины шаркающие осторожные  шаги в войлочных тапочках по деревянным скрипучим  половицам. Скрип-скрип.

Перед пробуждением сон некрепок и чуток. Глаза закрыты, но я вся обратилась в слух — любимое развлечение угадывать по звукам, кто чем занимается. Вот шаги прошаркали до старинного буфета, открылась створка и чуть звякнуло вставленное стекло — бабушка достаёт чашки и тарелки, чтобы накормить завтраком дедушку.  Вот прошли обратно, к печке, и чуть вздохнул под её телом рассохшийся маленький стульчик — бабушка ворочает в печке кочергой и подкидывает поленья. Скрипнула закрываемая заслонка. Хлопнула входная дверь – дедушка вошёл с улицы в дом.  Топ-топ – шаги прошуршали обратно к столу, тихо чмокнула  дверца холодильника. Что-то потекло тяжёлыми мерными бульками — это переливается молоко от утренней дойки в молочник.

Бабушка всю свою жизнь, с молодости, проработала дояркой. Наверное, поэтому в преклонном возрасте коров перестала держать, а утром рано ходила к тем, кто молоко продавал. Из купленного молока и сливок она готовила удивительно вкусный кёрчях с вареньем и любимые мартышки с брусникой.

А вот что-то вдруг зашипело, захрипело — и  ходики на стене, скрипя и будто отплевываясь, выдали «ку-ку». Значит, сейчас половина, а чего, непонятно. Через следующие полчаса, когда кукушка откукует положенное количество раз, станет ясно, пора подниматься или ещё можно понежиться. А эти полчаса — мои, и можно ещё подремать, обняв пуховую подушку (из настоящего пуха: никакого синтепона и прочего наполнителя тогда и в глаза не видывали). Или ещё  поугадывать по доносящимся запахам из кухни, что бабушка готовит на завтрак. А в предвкушении потягиваться от удовольствия и чувствовать, как в животике начинает перекатываться и урчать.

И вот сидят они с дедушкой на кухне, и он что-то говорит своим раскатистым баском, стараясь потише. Бабушка шикает: «Раскричался тут! Ребёнок же спит!». А он вполголоса поёт тойук — я каждое утро просыпаюсь под его заунывное протяжное пение. Ребёнок, то есть я, то ли спит, то ли дремлет на пуховой перине в ароматах духов «Красная Москва» и китайской «Звездочки». Эти запахи я остро ощущаю до сих пор. Так пахла бабушка.

… А дождь всё идёт и идёт. Я слышу его сквозь сон. Я просыпаюсь под эти звуки, счастливая, как в детстве. И ещё несколько секунд, на грани сна и яви,  серьёзно верю, что вот сейчас подойдёт бабушка и осторожно заглянет, пытаясь понять, сплю я или притворяюсь? Потормошит легонько: «Вставай, чычах!». Я  прошлёпаю босыми ногами, и, ещё тёплая ото сна, обниму её и уткнусь лицом в её фартук. Потом  сухими натруженными, но такими лёгкими руками бабушка заплетёт мне косички и сделает пышные цветочки из бантиков. А я, сидя на высоком стуле и болтая ногами, буду с серьёзным видом старательно дуть в блюдце с горячим чаем. На столе будут дышать жаром толстые оладушки, масляные, поджаристые, с пышными боками, и моя любимая коврижка. В глубокой пиале с рисовой кашей расплывётся пятно от сливочного масла.  А дождь всё так же будет стучать за окном, и мне станет немножко жалко, что сегодня мы не выйдем на улицу, не пойдём с бабушкой на реку, и я не найду среди камней яркие янтарные сердолики. А бабушка пожалеет меня, погладит по голове и лёгким поцелуем коснётся лба.

Но сейчас в моём доме не пахнет ни кашей, ни оладушками. И нет едва уловимого аромата «Красной Москвы». Но пахнет дождём и немножко озоном — этот  запах с детства неизменен. Я стою у раскрытого окна, и капли летят мне в лицо. Прихлебывая горячий кофе, думаю о том, что сегодня мне снова приснилось моё детство, бабушка, причудился молочный запах рисовой каши. Эти воспоминания вызвал летний ночной дождь.

В этом июне бабушке было бы 92 года. Печально и невыносимо думать, что она  могла бы быть жива, если бы не трудная жизнь и три микроинфаркта, которые никто не разглядел и на которые сама она, как всегда, просто не обратила внимания. Её нет со мной уже 23 года…

На кровати сопят во сне мои сын и дочь. А скоро запахнет блинчиками и кофе с молоком, под этот запах они проснутся. Дочка будет радостно скакать по кухне, напевая и приплясывая: «Блинчики, блинчики, ура, мамуля готовит сегодня блинчики!». А сын вытащит из холодильника банку сгущёнки, потому что это любимое лакомство — блинчики со сгущёнкой.  А дождь всё так же будет мерно и убаюкивающее моросить за окном. И дочка посетует, почему лето — как осень, и опять не будет солнышка. А я поглажу её по голове и лёгким поцелуем коснусь лба, заплету ей косички и сделаю из бантов пышные цветы. И может быть, через много-много лет, когда меня уже не станет, ночной дождь вернёт им эти воспоминания: дождливое летнее утро и пробуждение под аромат маминых блинчиков.

Кап-кап.

 

Дана БУБЯКИНА