«Ваш муж Семенов Игнат… Погиб смертью храбрых…» Муж… Погиб… Ваш муж… Смертью… Погиб… — слезы застилали глаза, не давая читать это страшное письмо. Погиб, погиб!!! Как же так? А обещал вернуться… Сжав похоронку в руке, Лукерья села на лавку и словно закаменела. Муж был нелюбимый, но боль в сердце нарастала.

Странная у них была семья: он любил ее больше жизни, а она его терпела. Вроде не урод, но и не красавец, не лодырь, а хозяйственный. Все в руках у него получалось как надо. Освободилась она от нелюбимого, так отчего же сердце ее как будто разбилось на части, и внутри осталась холодная пустота?

…Лушка была веселой и зажигательной. Пела с девчатами песни, заводила игры, заигрывала с парнями. Особенно ей нравился голубоглазый Петр. Но он на неё не обращал внимания. Был весел и заигрывающе страшен с девками. Бывало, стиснет какую-нибудь – и в кусты. Это не очень нравилось, что вот так сразу, но иногда хотелось и этого. Петр же холодными глазами обглядывал ее, но не трогал. Совсем по-другому смотрел на нее Игнат. Но она этого не видела. Красавица, хохотушка с острым язычком, она внезапно замолкала, когда Петр, обняв очередную красавицу, уводил ту в лес.

Был Петр бит за свое любвеобилие братьями и отцами очередной зазнобы, но это его не останавливало. У Луши не было никого, кроме тети, и заступиться за нее было некому. Желая отомстить, она жестко высмеяла парня на деревенских гуляньях при всех, видя, как у Петра стали холодными и злющими глаза, но он с улыбкой сказал ей:

— Ну что ты, красавица, язычок у тебя острый, как бы обрезать не пришлось!

Через неделю, идя вечером с «пятачка» за околицей, одна по тропинке к своему дому, она ощутила трепет в душе. Кто-то незаметно крался за ней в темноте. Вероятно, показалось… Кто мог? В деревне не было случаев с убийствами, воровством, грабежом. Небольшая, но тихая и миролюбивая была деревня Терентьевка.

Домик, где она жила с тетей, сестрой отца, был почти на отшибе. Лес, река недалеко. Возле самой реки и нагнали ее недруги, закрыв рот рукой, потащили вниз, к реке, где ивняк стоял кучкой. Испугалась Луша, да и как не испугаться. Свои не тронули бы, а это, видать, проходимцы. Но когда ее пригвоздили мужики к земле, и перед ней со злой ухмылкой появился Петр, ужас поселился в ней и тело отяжелело. Нет, не такой встречи хотела она с Петечкой, а по-людски, с нежностью. Начала рваться из рук, мычала, но не тут-то было.

— Никто! Слышишь, ты!!! Никто не имеет права смеяться над Никодимовыми, а тем паче

надо мной! — загремел в мозгу его голос, хотя он и шептал.

Полетели разноцветные пуговки на яркой кофте (подарок от тети) Лушеньки и перед глазами замелькали яркие вспышки и искры. Ударили раз, два… Умудрившись, она кусанула в руку другого насильника и громко закричала:

— Спасииите!…

Игнат сидел в своем небольшом домике и при свече ужинал. Спокойный и работящий, он не любил ходить на посиделки, видя, как Петр и Лукерья переглядываются. Вдруг со стороны реки послышался девичий визг и отчаянное «Спасииитее!» Игнат замер. Голос-то Лушкин, похоже. Дом его стоял почти наискосок к реке и, глянув в окно, в темноте он увидел белое пятно. В любом случае, наша, деревенская. Выбежав в темноту, Игнат бросился к реке и на берегу увидел на земле девушку.

— Лушка! Лушенька… — выговорил он, приподняв ее за голову.

Растрепанная девушка бессильно повисла на его руках, когда он нес ее домой. От шока Луша не могла и слова сказать и словно не понимала, где она. Наутро на Лушиной исподней засохли пятна, на лице появились синяки, и волосы были так растрепаны, что он побоялся их привести в порядок. Пока она спала, наведался к Лушиной тете, рассказал ей все и просил никому не говорить, что и как. А Луша пусть у него отлежится.

Спустя день до него дошли слухи, что на танцах Петр выспрашивал у девчат, куда подевалась Лукерья. Но никто ничего не знал. Через какое-то время Петр пропал, а Игнат объявил всем, что он и Луша теперь муж и жена. Куда делся Петр, Лукерья узнала через годы. Игнат молчал. Но чувствовалось, что не без его вмешательства исчез проказник девчачьих утех. Луша, пока не зажило ее тело, оставалась у Игната, который поил ее отварами, умывал и причесывал. Настало время, когда ей нужно было идти домой. Забежала тетя. И на её вопрос ответила:

— А куда идти-то тебе, милая? Вся деревня знает, что сошлись вы и живете вместе. А куда позор твой спрячем?

Ревела Луша целый день. Игнат понимал, не подходил. А потом стал говорить, и… она согласилась с ним расписаться. На вопрос подружек, где долго пропадала, отвечала: «Болела. В реке искупалась и простыла». Стала неразговорчивой, тоскливой. С Игнатом жизнь протекала тихо и неинтересно. Спать вместе — не спали, ужинали порознь, а с утра в поле. Избегала она Игната и боялась, что придет к ней ночью. Понимал Игнат, не настаивал. Но когда услышал: «Уйди, постылый!», то тоже сник. Любовался ею со стороны. Только раз он был с ней, но увидев слезы на каменном лице, отступился. А когда на войну забрали, не плакала, только сказала:

— Спасибо за все. Береги себя.

И вот похоронка. Луша и поверить не могла. Ласковый и заботливый, верный, был — и нет его. Опустело дома. Вдова Лушка решила и дальше одна жить. Не нужен ей никто. Ни тети теперь, ни подруг. Глядя на горящие поленья в печке, почему-то стала думать об Игнате. Хоть бы ребятенка ей оставил.

День Победы она встретила в черном вдовьем платке, неулыбающаяся, с поджатыми губами. Ее поздравляли, она в ответ тоже, но стала каменной. Говорят, что похоронки бывают обманные. Вот и через год после Победы постучался в дом гость. Обернулась, глаза ее округлились, и она бросилась к Игнату, обняла, целовала все его лицо, пока рука не коснулась пустого рукава.

— Гранатой оторвало. Хорошо, что не правая, а то как бы я работал, — приговаривал он, ласково глядя на жену, здоровой рукой снимая ее черный платок.

— Ошибся писарь. Жив я…

 

Надежда КОЛЯДА