Кажется, именно ею и завершилась та счастливая эпоха литераторов, в которой она для всех, а главное, для Сергея Михалкова, автора двух гимнов великой страны, была просто Людочка… Верная помощница с 1972 до последних его дней, Людмила Дмитриевна Салтыкова гордилась, что была первой читательницей гимна России и даже внесла коррективы… И я в это охотно верю. Сергей Владимирович, зная, что она совсем не умеет лукавить, конечно же, вполне мог дать ей плод своего недельного затворничества, чтобы она высказала своё мнение. А оно у неё всегда было весьма критичное.

Она была с ним, как говорила, сорок счастливых лет своей жизни, и когда уже не осталось никого из той писательской плеяды, кто мог бы положить цветы на его могилу, носила их сама. Гвоздики покупала особенные, у «особенных» людей.

Благодаря ей мы знали, где Сергей Владимирович жил и где его окна: он мечтал, чтоб они выходили на писательский особняк. Так и было, и мы обитали там с ощущением, что вот он, наш предводитель, рядом, через дорогу.

Кроме Михалкова, больше других она ценила Роберта Рождественского, который занимал кабинет в левом крыле писательского дома: за стихи, человечность и… домашние пирожки, которые стряпала ему жена, и он их носил на работу «в целлофановом мешочке» и, заикаясь по обыкновению, угощал ими Людмилу Дмитриевну. Эту теплоту их отношений она помнила всегда и рассказывала об этом, когда я просила  вспомнить «о чём-нибудь из той жизни».

Подшучивала над своей категоричностью, но лишь для того, чтобы показать величие Михалкова. Вот, говорит, Швыдкой попросил подготовить документы на Евгения Евтушенко — на представление к Ордену за заслуги перед Отечеством. Так я, говорит, пошла к Михалкову метать гром и молнии: «Ничего я для этого перебежчика делать не буду…». А Михалков отвечает: «Людочка, будь выше! Поэт он хороший, а талант надо чтить!».

По тону и голосу Людмилы Дмитриевны можно было понять, что она ревновала его к последней жене, но никогда ничего дурного в её адрес не сказала. Только лишь: «Ну, а кто бы ещё так ухаживал за ним, если б не Юлька!». Людмила Дмитриевна знала своё место рядом с Михалковым — оно, в её понимании, было значительно выше Юлькиного.

И когда он уходил, позвонил проститься, сказал: «Люда, я ухожу!». И Людмила Дмитриевна ещё пыталась шутить, что тоже уходит с работы, но через две недели его не стало, а у неё — «будто свет погас».

Коренная ленинградка, ребёнок войны, Людмила Дмитриевна каждый раз плакала, когда вспоминала, как разбомбили их поезд, где она с сотней других детей была отправлена в эвакуацию.

Столько лет прожив в Москве, она хотела, умерев, вернуться домой – чтобы прах её развеяли над Ленинградом… А свой последний юбилей – восьмидесятилетие – отметила всё-таки там, в городе на Неве, заказав банкетный зал в лучшем ресторане города и грохнув на это несколько своих зарплат и пенсий. Вернулась оттуда помолодевший: встреча с юностью удалась на славу.

Сама она работала в организации, созданной Михалковым — МСПС — почти до последнего. Всё радела за своих старых друзей-писателей, требуя от председателя для них премий, а главное — банкета в ресторане: для неё, ленинградки, блокадницы, дитя голодного времени, важно было их накормить. И меню она выбирала сама: на столе обязательно должны были присутствовать мясо, овощи: помидоры, огурцы, причем не порезанные, а целиком, зелень — тоже не порезанной — пучками. И — красное вино.

Неподалёку от  нашей работы — на Поварской — был фирменный кондитерский магазин фабрики «Рот фронт». Она частенько сбегала туда в обед, набирала для нас конфеток и угощала со словами: «Я не всем даю, а только тем, кого люблю». Конфеты были вкусные. А она любила схулиганить — даст с коньяком и начинает потом: «Ну как, подействовало?..» Сама не ест. «Мне, говорит, нельзя. Я уже одну съела — в голову ударило!». А Лёше, моему новенькому верстальщику, говорила: «Ты ещё не заслужил!», и он  глуповато улыбался в ответ, бедолага, отвергнутый ею. Ну да, что чувствовала, то и говорила.

Когда Людмила Дмитриевна отбивалась от каких-либо привилегий (размахивая при этом руками), Сергей Владимирович даже не думал, делал своё дело и всё. Она же с его помощью много чего делала для писателей. Да вот хотя бы — персональные пенсии. Тому же Юрию Бондареву, например, которого она пережила буквально на две недели.

А ей очень неловко было из-за членства в Союзе писателей: скажут, ни одной книжки не выпустила, а туда же! Но Михалков отвечал: «Ты уже столько бумаги извела на писателей — на несколько томов! — что одним этим уже всё заслужила». И добавлял: «Потом спасибо скажешь!». Конечно же, говорила.

Нас, девчонок, она звала после работы погулять по Тверской. Так ведь и завела в кафе «Пушкин», набрала всяких вкусностей и запретила за себя платить. А всё там такое дорогущее – кто был, тот знает. Ну а вино просто сверхдорогое. Но у нас с собой имелось: мой друг привёз из командировки коньяк «Белуга». И вот мы взяли в этом «Пушкине» фирменные бумажные стаканчики и пошли с ними на улицу. Расположились прямо на лавочке и пили, радуясь Пушкину, коньяку и тому, что мы есть друг у друга в новом 2017 году. И закусывали пушкинскими пирожками…

Оказывается, мы тогда были очень счастливы, сами того до конца не осознавая…

 

Елена СТЕПАНОВА