Её уволили. Избавились как от ненужной единицы в ставочной сетке. Вот так просто, подленько дождавшись хорошо сданного годового отчета, сократили. Сократили до размера нуля. И не потому, что работы не стало, и не потому, что ее многолетний опыт оказался ненужным…

А потому, что не смог он ее затащить в постель. Как ни старался, как ни утяжелял ей жизнь, маленький пуп небольшого района, а не смог. Это понимали все. Понимал и ее муж — отец девчонок,  опора, единственный и горячо любимый.

– Что, мать, выперли? – спросил, увидев ее, входящую в дом, заплаканную и униженную.

– Сократили…

– Где сократили? Какая была, такая и осталась. Все при тебе, все на месте, –   шутка не удалась. Подошел, обнял, нежно провел по густым, чуть тронутым первой сединой волосам. Его жена была красавицей. Есть такие женщины, которые в любом возрасте красивы.

В груди сжало. Стало невыносимо жалко эту родную до последней клеточки женщину. Его жена, мать его дочерей, бабушка его единственного и долгожданного внука, хозяйка его дома, да и всей его жизни хозяйка. Его единственная.

До него доходили слухи, что «пупок» неравнодушен к его жене. Расправу с ним он оставил до лучших времен. Не вечно же тот будет у власти  под опекой органов  внешних и внутренних. Жена не жаловалась, они вместе смеялись над жалкими потугами  маленького и мстительного человечка. «Сократил, значит…» — думал он.

– Значит так, мать… Слез не лить, не стоит того твоя работа на износ. Никому ты ничего не докажешь. Умные никому не нужны. Нужны средненькие, серенькие, без амбиций и на все согласные. Для поселка нашего ты достаточно сделала, так что оставь свои планы на месть и на торжество справедливости. Отдыхай, занимайся внуком, хозяйством, домом. Все будет хорошо.

«Да мой ты хороший… такой большой, такой надежный… Медведь ты мой любимый. И что бы я без тебя делала… – чуть подзабытые эмоции нахлынули, мягким теплом окутали обиженное сердце. – И вправду, не смертельно…»

Сидя за столом, она наблюдала за мужем.  Богатырь с лицом в веснушках, сильным литым телом, твердым характером и глубоко спрятанной от людских глаз сентиментальностью, ранимостью и мягкостью по отношению к близким. Он не выносил публичности, внимания к своей персоне, не посещал собраний и людных мест. Даже свое пятидесятилетие запретил справлять.

У них на двоих была одна тайна. Ею они не делились ни с кем. В жизни бывало всякое, как и в любой семье. И если их ссоры, разногласия, обиды не решались путем переговоров,  один из них доставал заветную «балетку». Две пачки писем. Одна высотою примерно в тридцать сантиметров, вторая ровно наполовину ниже. Та, что повыше, – это его письма к ней. Та, что пониже, – ее к нему. Каждое из этих посланий на сто рядов ими читанное-перечитанное. Но именно чтение  писем из далекой юности от любимого человека служило «утюжком» для отношений.

Так и в этот вечер… Они, не сговариваясь, потянулись к обшарпанному чемоданчику-балетке. Заплакал во сне внучок, требуя их всенепременного присутствия. Они еще долго стояли над уснувшим своим маленьким сокровищем.

В тот вечер заветный чемоданчик остался неоткрытым.

А назавтра было первое февраля, начало  любимого ими месяца. В феврале играли их свадьбу и свадьбу дочери, справляли дни рождения и деда, и внука.

– Ну что, мать, как серебряную свадьбу справлять будем?

– Хочу в кафе! Хочу весело, громко! Хочу быть в красивом платье и шляпке с вуалькой из серебра! Хочу много цветов!

И шепотом, почти как ветерок, глядя ему в глаза:

– Жить долго с тобой хочу!

Двухлетний внучок внес в их диалог свою радостную директиву:

– Ула! Бабуля сё хоцет!

Весь день в ее душе кипели страсти. То она занималась подсчетом гостей на предстоящее радостное событие, то вспоминала их с мужем знакомство, то высказывала всё, что думает о «пупке», глядя этому негодяю в глаза… К вечеру обида, негодование, незавершенные дела на работе и «пупок» съежились до размера ломаного пятака. В ее семье царствовала любовь, и это главное.

Звонок домашнего телефона обрушил все, чем она жила до.

Услышанное никак не слоилось с воспоминаниями о том, как она тринадцатилетняя акселератка, воспитанная дедушкой и бабушкой в строгости, сама того не ведая, с первого взгляда влюбила в себя самого завидного в поселке двадцатилетнего  жениха. Как долго он ждал, когда она окончит школу, потом институт. Именно в этот период и выросли те две пачки писем. Потом он ждал рождения сына, а родились одна за другой две дочки. И получилось, что  он этому несказанно был рад, приговаривая: «Были бы девки – парни набегут». И старшая дочь наградила отца, подарив внука!

Все завертелось, закрутилось, почернело от услышанного. Все перестало иметь значение. Лишь маленькая, как черная мушка перед глазами, маячила надежда: «Он же еще живой!»

Инсульт. Кома. Обширное кровоизлияние, не совместимое с жизнью. В течение почти двух недель ее не пускали к мужу. «Вам лучше не видеть его таким».

Да кто какое право имеет решать за нее, каким ей его видеть или не видеть! Он же такой большой, он же такой сильный. И вообще, так не бывает!

И она дождалась… В то утро возле палаты, где он находился, было заметное оживление. Медсестры, виновато улыбаясь, отводили взгляд. В девять утра заведующий отделением пригласил в свой кабинет. Глядя прямо ей в глаза, был вынесен приговор: «Мы  приняли решение отключить его от аппаратов жизнеобеспечения. Вы сейчас пройдете и попрощаетесь с ним. Это все, что я могу для вас сделать».

…Она зашла в туалетную комнату. Навела порядок в прическе. Убрала пудрой круги под глазами. Черным карандашом и тушью спасла глаза от слез, тронула помадой губы, щипками оживила выпирающие скулы. Из зазеркалья на нее смотрела взрослая, волевая и красивая женщина.

Без единой слезинки она отпускала своего любимого в вечность обещая воссоединиться с ним там только после того, как завершит  их общие  дела. Просила его приходить к ней на помощь, если уж где-то окажется бессильной. Благодарила  за все и просила  прощения.

Последний поцелуй единственному в ее жизни мужчине.

Выходя из палаты, взглянула на столик медсестер. На календаре 14 февраля.

Все правильно. Так и должно быть.

 

Лидия ГЛАЗКОВА