В деревне в последний путь провожают дружно: всем людом выходят. Вон у деда Семёна внук разбился на машине, даже в деревне-то и не жил — городской. А хоронили из дома деда, потому что положено так в деревне: всех из родового гнезда хоронить.

Некоторые и не знали парня, другие его маленьким видели, но всё равно пришли горе Семёново разделить. Как привезли тело, в дом народ стал собираться. Бабки деревенские, подруги покойной Василисы, жены деда Семёна; старики — друга поддержать; бабы — подруги и одноклассницы матери покойного; молодёжь.

Дед Семён, две его дочери, зятья, внуки и внучки у гроба сидели. Дед покашливал, непривычный к слезам. Когда ему соболезнование выражали, лицо носовым платком прикрывал и, всхлипнув, говорил:

— Вот не ему бы, а мне. Оно, вишь, как получилось.

— Говорят, выпимши был, — шептались бабки.

— Она, проклятушшая, водка эта до добра никого не доводила.

— Даже жениться не успел, — плакала мать, — вот, говорит, девчонку встречу и женюсь.

— Смалу-то послушный был. Что сделалось? — причитала тётка.

— Кто-то наговорил на него, видать. Красивый, статный. Позавидовали.

— Ой! Сыночек мой! Что ж ты наделал?!

При этом крике все зашевелились. Женщины к глазам платки прижали, мужики покурить во двор убрались. Молодёжь кучкой на крыльце столпилась.

—        Зайдите проститься, — позвала одна из родственниц.

Те смущённо замялись, со страхом поглядывая на знакомого с детства, но такого чужого приятеля.

Несмотря на горе, родственники решали возникшие с похоронами проблемы: заносили привезённые продукты, договаривались с транспортом.

В день похорон в дом набилось много людей. Все прощались с покойным. Уставшие от бессонных ночей родственники шли за гробом.

— Семён-то как постарел! — заметила одна из баб.

— Хорошо ли внука хоронить, глупая!

— Да- а- а, не дай Бог никому!

Машина с гробом медленно шла по дороге к кладбищу, а за ней вереницей деревенский люд. Было так много народу, что заезжему прохожему стало удивительно.

— Кого хоронят-то? Начальника, что ли, какого?

— Паренька.

— А кто он?

— Внук Семёна.

— А Семён-то кто?

— Наш, деревенский, всю жизнь плотником в деревне проработал.

— Хм, — так и не понял ничего прохожий.

Где ж ему понять? Семёнов внук — это свой, хоть и не знают его некоторые. Зато Семёна знают.      С /1

Вечером собираются за поминальный стол. ломится от еды. Так положено, потому как это последний стол покойного. Так родственники благодарят всех, кто помог, кто посочувствовал их горю. По обычаю поднимается за столом дед Семён.

— Вот, земляки, внука похоронил. Горе такое.. Страшно детей пережить, а уж внуков…

Дед рукой махнул, заплакал, не смог дальше говорить. Поднялся зять его, отец покойного:

— Спасибо вам, сельчане, за помощь вашу. Помянем сынка моего.

Все зашевелились. Скромно подцепили кутью, отщипнули блинчика. Выпили, не чокаясь. Потом по второй. Заговорили. Кто знал покойного, вспоминали его маленьким. Закусывали, пили, снова закусывали.

— Кисель-то Марфа варила? — спросила бабка Кирилиха.

— Марфа.

— Сразу видать, вкусный.

— Марфа, как умру, кисель сваришь для меня, — Кирилиха потеребила Марфу за рукав.

— Живи, бабка. Пока живётся.

— Дак вон молодые помирают. А что с меня взять?

Выпив положенные три рюмки, народ выходил из-за стола, освобождая место тем, кто ещё не помянул. Потихоньку вывели из-за стола пьяненького, совсем ослабевшего деда Семёна. Постепенно разошлись. Вскоре остались одни родственники. Они плакали, вспоминали своего ненаглядного, какой он хороший да добрый был, совершенно забыв про выкрутасы и пьяные выходки покойного. Плохо об умершем не говорят. Это тоже обычай. Убрав, наконец, со стола, снимают завесы с зеркал, включают телевизор. Молодые смотрят его, приглушив звук. В спальне похрапывает дед Семён. Родители покойного, враз поседевшие, сидят молча. Через некоторое время весь дом проваливается в тяжёлый сон.

Теперь в этом доме народ соберётся на девятый день, на сороковой. Человека в последний путь проводили. Положено так.

 

Елена БЕРЕЗОВСКАЯ